Мордвинкин Виктор Васильевич. Персональный сайт.   

О сайте

Этот сайт создан с помощью программы "Мини-Сайт".

ООО "Корс-Софт" - программы для бизнеса. www.kors-soft.ru


ПОСЛЕДНИЕ 

ПУБЛИКАЦИИ.


РЕЛИГИЯ

ЭТО Я ВИДЕЛ 

САМ.


СОЦИУМ

Рассказ

ФИГУРА.


СОЦИУМ

Рассказ

О МОЕЙ

ФАМИЛИИ.

Изменения

20.03.2016.


ПУТЕШЕСТВИЯ

Фотозарисовка
КИШИНЁВ -

ОДЕССА -

КИЕВ.

ЗАПИСКИ РЫБОЛОВА.

В.Мордвинкин. На Мулянке.

 

Одним из самых любимых мест рыбалки, начиная с семидесятых годов прошлого века, для меня стала река Верхняя Мулянка или просто Мулянка, как её принято называть, в отличие от Нижней Мулянки, впадающей в Каму в районе Нижних Мулов. Её исток расположен далеко за городом, а впадает она в черте Перми на территории лесокомбината. Перед впадением в Каму Мулянка образует четыре больших залива. С их названиями меня познакомил в 1972 году знаменитый в те годы мулинский старожил – мужчина семидесяти лет, заядлый рыболов, которого практически каждый день можно было встретить на речном берегу. По его словам, заливы принято называть (начиная с устья): Большой, Малый, Долгий, Лесной.

Рыбалка во всех заливах неплохая, но особенно большими уловами славятся Большой и Малый заливы. Мулянка – река рыбная. Водятся здесь практически все виды рыб, обитающие в Каме и её притоках. Но всё же главными рыбами Мулянки являются лещ, карась, плотва, уклейка, окунь и щука, достигающие достаточно больших размеров. Не редкость здесь поимка язя, голавля, линя, густеры. При достаточных долях умения и везения в садок рыболова могут попасть карп, судак, бычок-подкаменщик… За счёт богатой кормовой базы рыба в Мулянке частенько бывает сыта, поэтому нередко рыболов может наткнуться на полное безклёвье, вызванное в придачу к отсутствию аппетита ещё и влиянием на рыбу атмосферных факторов. Исходя из этих соображений, наличие соблазнительного прикорма во время рыбалки и качественной насадки обязательно. Лучшими месяцами летнего рыболовного сезона на этой реке являются май, июнь, август и сентябрь; радует уловами перволедье.

В окрестностях Мулянки водится много живности. Нередко можно заметить проплывающую на небольшой глубине ондатру, которой здесь очень много. Из прибрежных кустов может неожиданно появиться осторожная куница-рыболов, тогда рыболов не зевай – береги свой улов. Пару раз эта чёрная юркая разбойница утаскивала у меня оставленный на несколько минут без присмотра пакет с выгруженной из садка рыбой. Облюбовали мулянские заливы утки, ежегодно здесь они высиживают и выращивают молодое поколение. Появление на водной поверхности пушистых маленьких комочков, плывущих за уткой-мамой – явный признак начала активной жировки крупного леща. Крутятся, частенько, около рыболовов добродушные доверчивые береговые голуби, которые значительно меньше по размеру городских и менее прожорливы. Подкармливать их не отказывается практически никто, благо, у любого рыболова всегда под рукой прикорм. Весь май и часть июня оглашает окрестности Мулянки замечательная песня маленькой невзрачной на вид птички – соловья. Если притаиться в кустах на краю небольшой полянки, то можно увидеть гордость местных берегов – соловья-варакушку, бегающего по полянке и ловящего мух. Поёт он не так искусно, как его серенький собрат, но по размеру больше и имеет чудесную раскраску, с которой вряд ли сравнится раскраска любой другой уральской птицы. По мелководью, отмеривая глубину, шагают осторожные длинноногие кулички… много здесь и других представителей пернатых. Берега Мулянки густо заросли в основном кудрявыми ивами и тополями, кое-где встречаются кусты облепихи. В общем, окрестности этой чудесной реки – кусочек практически дикой природы в городе.

 

Август на Мулянке.

Нечасто удаётся мне вырваться на рыбалку: всё дела, да дела, а то вдруг здоровье подведёт, да ещё, по закону подлости, в самую путину. И нужно видеть меня с глупой, наверное, но счастливой улыбкой наблюдающего за поплавком, когда всё же удаётся порыбачить. Но я не только рыболов, но и фотограф, поэтому «гложет мою душу фоточервь», дескать, поплавка, что ли не видел, надо бы и пофотографировать. Отрываю взгляд от застывшего неподвижно поплавка и вижу, что на противоположном берегу, в лучах восходящего солнца играет, прыгая на почти отвесный берег, куница. Рука сама тянется к фотоаппарату. Но куница очень осторожное животное. Несмотря на то, что от меня до неё около пятидесяти метров, она замечает мои движения и скрывается в ивняке. Снова смотрю на поплавок, он неподвижен, только слегка покачивается на лёгкой водной ряби, испуская солнечные искорки, отражённые его глянцевой верхушкой. Ничего страшного нет в том, что клёв не начинается, знаю, ещё рановато, в августе рыба клюёт обычно после девяти – десяти часов утра.
В воде вижу отражение пары лебедей, летящих в сторону восхода солнца, я беру фотоаппарат и жду подходящего ракурса: пара лебедей на фоне оранжевого солнца. Но краем глаза замечаю, что поплавок моей удочки резко лёг на воду – типичная лещовая поклёвка. Забыв про лебедей, я почти бросаю фотоаппарат, хватаю удилище и делаю резкую подсечку. На конце лески чувствуется приличное сопротивление. После недолгой, но упорной борьбы, мне удаётся вывести на поверхность воды золотисто-коричневого леща. О-го-го! Весом он будет никак не меньше килограмма. Не спеша волоку по поверхности воды бронзового красавца, лёгшего на бок; он уже не сопротивляется, как на глубине, и, глотнув воздуха, ведёт себя спокойно в таком положении. Но вот несчастье: метра за три до берега лещ делает резкое движение, изогнувшись в дугу, и сходит с крючка. Видимо, фотографируя лебедей, я запоздал с подсечкой. Заглатывая приманку, лещ, похоже, почуял неладное и уже начал выплевывать насадку, когда я подсёк, поэтому крючок зацепился за самый краешек губы. Дело не такое уж это редкое на Мулянке, часто попадаются крупные лещи и густера с совершенно рваными губами, сошедшие уже не один раз с рыболовного крючка. Горестно вздохнув по поводу упущенного зачётного леща, я насадил новый пучок навозных червей, закинул снасть в то же место и кинул в район поплавка три дополнительных шара прикормки, надеясь, что она немного успокоит рыбу, испуганную шумом при вываживании.

Закурив, я снова уставился на поплавок, всё ещё страдая по поводу постигшей меня неудачи. Вот тут то «заглодал мою душу червь-рыболов», дескать, погнался за двумя зайцами, ни одного не поймал. Знал ведь я и раньше, что для съёмок диких животных необходимо много времени и терпения, поэтому фотоохота с рыбалкой часто бывает несовместима. Но уж такова человеческая натура: хочется объять необъятное. Скрепя сердце, засунул я фотоаппарат подальше, благодаря чему в некоторой степени, и поймал в этот день леща весом более килограмма и четырех подлещиков грамм по пятьсот. Обычно, пойманную рыбу я не фотографирую. Не вдохновляют меня натюрморты… Вот пейзажи – это по мне, чем и ограничился, как всегда, и в этот день.
По дороге домой я подумал, что, наверное, всё-таки выберу время и схожу без удочек, только с фотоаппаратом, посижу в «засадах» и, если повезёт, сниму что-то интересное из жизни животных: ондатру, переплывающую Мулянку со стороны тихой заводи к своей норке, с пучком стрелолиста на спине; выводки подросших за лето утят, плавающих дружными стайками и многое другое. Но такой мечте, видимо, не суждено сбыться, ну как пойти на Мулянку на фотоохоту и не порыбачить, дилемма, блин. Решаю я её, как обычно, просто: беру с собой и рыболовные снасти и фотоаппарат. Чего уж бог подаст, то и ладно. Главное, что со мной оба верных друга, согревающих моё увлечённое сердце всю мою жизнь.

Ромашки.

Неброская красота русской природы наводит иногда на размышления. Вот и скромные ромашки, растущие на берегу Мулянки, в один из безклёвных дней августа, заставили меня задуматься о похожести процессов, происходящих в жизни различных представителей живой природы. Будь то человек, будь то ромашка…

 

 

В начале лета появляются молодые росточки, превращающиеся потом в пушистые растеньица, хороводящие дружными полянками. А вершина творения – прекрасные цветы с белыми лепестками и «солнышком» в центре – скромненько, но со вкусом, и как такое ни полюбить. Не зря же на Руси ромашки любили во все времена: плели чудесные венки, гадали на них, лечились ими… Но коротка жизнь цветка ромашки. Дорог каждый день, выделенный ей природой: и пробиться к свету из тени нужно и побороться корешками с соседями за питательные вещества, несмотря на непогоду, дождь или солнцепёк. Итог же всё равно один – грязно жёлтые шарики с вялыми лепестками. Грустно, но вместе с тем и радостно: порадовали ромашки людей своей красотой, дали продолжение своему «роду», и в следующем году всё повториться вновь…
Вот так и люди, в один прекрасный момент начинают замечать, что становятся похожими на те увядшие ромашки, и делается им грустно оттого, что не ценили отпущенное природой время, откладывали на завтра то, что можно было сделать сегодня. Будет ли их продолжение в потомках, а если и будет, порадует ли это людей…

 

Синецвет.

В это утро Мулянка встретила меня не очень радушно. Рано утром было ещё довольно тихо и тепло, но часов в девять, когда должен был начаться настоящий клёв, подул сильный северо-западный ветер. Вода заволновалась так, что моя лёгкая снасть перестала выполнять свои функции: поплавок то выскакивал из воды, то резко погружался, накрываемый волной. Неуютно было не только поплавку в воде, но и мне на берегу, я стал немного подрагивать от пронизывающего холодного ветра. Не спасала даже довольно тёплая куртка, застёгнутая на все пуговки и поднятый воротник, да и ожидание клёва слишком затягивалось. Я решил сменить место: по старому мосту перешёл на противоположный берег, на косу, образованную узкой заводью и большим заливом.

 

 

Ещё с противоположного берега я заметил, что во всём заливе ветер поднял довольно сильную волну, а в небольших заводинках, образованных косой, тихо и почти спокойная вода. Спустившись по довольно крутому берегу к одной из них, я устроился в прогале ивняка, защищавшего меня от ветра. Укоротив удилище (моя «Волжанка» позволяла сделать это быстро) до четырёх метров, так как более длинным удилищем ловить мешали низко нависшие ветви тополя, примостившегося на берегу средь ив, не закармливая место лова, я сделал пробный заброс, насадив на крючок среднего по размеру навозного червя. Не успел поплавок успокоится на воде, сразу же поклёвка. В садок полетела первая средненькая по размерам серебристая густера с желтовато-оранжевыми плавниками. «Вот ведь, не только мне было неуютно на ветру, а и рыба-то ушла туда, где поспокойней», – подумал я, улыбнувшись. Активный клёв продолжался около часа, то стихая минут на пятнадцать, то возобновляясь вновь, затем прекратился совсем. «Ну и хорошо, итак уж достаточно рыбки загубил, хватит. Полюбуюсь теперь природой, подышу свежим воздухом», – решил я.
Позади меня, там, где стояли мои рыбацкие принадлежности, раздалось похрустывание полиэтилена. Слышал я его и во время клёва, но разглядывать что происходит, было некогда. Осторожно повернувшись, я увидел небольшого мышонка, который пытался прогрызть пакет с прикормом. Заметив мой взгляд, он быстро шмыгнул в траву. Скатал я кусочек прикорма с перепелиное яйцо, положил недалеко от пакета и отвернулся, немного подождав, снова медленно повернул голову. Мышонок, смешно щурясь, уплетал моё угощение. Минут через десять, съев прикорма с горошину и умывшись, он исчез в траве и больше не показывался. Но свято место пусто не бывает. На смену мышонку приполз слизень и, забравшись на самую верхушку кусочка, начал трапезу. Наевшись, он кубарем скатился на землю и пополз по своим делам. Прилетела «стая» больших зелёных мух и начала свой танец с жужжащим припевом. Ну уж эти-то голубушки обязательно добьют весь кусочек, не сами, так родни много, помогут.
Собрав снасти, я пошёл по узкой тропинке на косе, заросшей высокой травой. Шёл я и улыбался, довольный достаточно большим уловом, вспоминая смешного мышонка и других участников трапезы; разглядывал цветочки, жабят, выпрыгивающих практически из под самых ног; любовался окрестностями. Мой взгляд неожиданно остановился на светло-серой собаке небольших размеров, которая сидела в траве невдалеке от начала косы. С противоположного берега я и раньше видел двух-трёх псин, переплывающих заводь и занимающихся на косе копкой нор ондатр. Но сейчас меня смутило то, что эта собака смотрела на меня множеством светло-синих глаз. Подойдя ближе, я понял свою ошибку. В траве рос куст незнакомого мне растения с крупными продолговатыми листьями, довольно толстыми мясистыми стеблями, богато усеянными мягкими волосками, украшенный множеством светло-синих цветочков.

 


Художник-природа нанесла много цветочных мазков на полотна берегов Мулянки. Я считал, что знаю все их наперечёт. Но это растение мне встретилось впервые за многие годы прогулок по её берегам. Иногда мне кажется, что я уже видел где-то его: толи у кого-то в саду, толи где-то на юге России, откуда возможно и занесли семечко перелётные птицы… Похоже оно на известный садоводам окопник, но у окопника цветочки порозовей, форма немного иная и мягкие волоски на стеблях покороче. Да и ростом это растение раза в два выше окопника и пошире его в «плечах».
Полезно общение с природой для человека из большого города с его пылью, смогом, автомобильными пробками, суетой. Свежий воздух, положительные эмоции, связанные со сменой обстановки, дают большой жизненный заряд на все последующие трудовые будни. Да и практически после каждого такого общения осознаёшь, что познал что-то новое о жизни природы, составной частью которой являемся и мы, люди.

 

Осень на Мулянке.

Загрустила любушка моя Лето ещё в конце августа, когда улетели стрижи – предвестники начала и окончания летней поры, соскучилась по тёплым краям, по сестрицам своим родным – Осени, Зиме и Весне. Встретилась она в Бабье лето на недельку с Осенью, да и упорхнула на юг за стаями перелётных птиц, оставив только воспоминание о жарких летних денёчках, буйной зелени лесов и цветочных коврах полей…

 

 

Осень, Осень теперь хозяйка в нашем крае. Она теперь раскрашивает леса и поля своими любимыми красками – золотой и багровой. Но видно не всегда ей по нраву сотворенная краса. Быстро смывает она дождём и сдувает ветром листья, оставляя за собой унылый серо-коричневый пейзаж. Грустная пора – пора высокой печали…

 

 

Снова удалось мне, к моей неописуемой радости, вырваться на рыбалку, а вернее сказать, более полюбоваться природой, чем порыбачить. Крупная рыба, зашедшая в Мулянку по весне, отнерестилась и всласть нажировавшись в богатых кормом заливах, уже скатилась в Каму. Клюет теперь только рыбья недоросль, которая останется здесь на зиму. Есть в Мулянке и осёдлая крупная рыба, которая не совершает весенне-осенних миграций, но она не активна в эту пору и активизируется только во время перволедья.
Кудрявые ивы сменили свой зелёный наряд на золотисто-жёлтый. Улетели в места зимовки утки со своими утятами, превратившимися в молодых красивых уточек. В ивняке попрятались симпатяги жабы. Их детишек уже теперь тоже, видимо, не отличишь от родителей. А помнится, в жаркие июльские денёчки пучеглазые чудушки со спичку размером шустро, по-пластунски ползли из ивняка к воде, не обращая на меня никакого внимания и игнорируя мои ухаживания, искупавшись же, спешили назад и уже не отказывались посидеть на моей тёплой руке, видимо, греясь после купания.
В тихой заводи весь стрелолист как косой скошен, из воды торчат только короткие костышки. Это постаралась ондатра. Теперь она принялась за камыш. Скоро кончится свежая зелень, а в холод придется довольствоваться только корешками, поэтому нужно спешить и, пока есть возможность, обогащать организм витаминами. Синецвет превратился в серо-жёлтый колючий куст с редкими цветочками. Но зато он весь усеян продолговатыми колючими «мячиками, как в регби» с семенами.
Течёт вода в Мулянке, течёт и река жизни, день за днём унося свои воды в большую реку. На смену Осени придёт красавица Зима в белоснежном наряде с украшениями из легких снежинок и кристалликов льда, за ней юная Весна и… Очень надеюсь, что снова скажу: «Здравствуй любушка Лето! Я тебя так долго ждал и верил, что ты вернёшься!».

 

 

В. Мордвинкин. Аряй.

Отрывок из рассказа «Гроза».

 

– Рамилк, а Рамилк, – опёршись локтями о сено и приподнявши голову, окликнул Семён мужчину, правившего лошадью, – до дождя бы успеть, смотри, какая грязная туча на нас напирает с запада.

– Успеем, хозяин, не боись, туча ещё далеко, да и я пошибче поеду, – не поворачивая головы, спокойно ответил Рамиль.

Семён медленно опустил на душистое сено гудевшие после работы плечи, положил голову на разостланное белое полотенце, а взгляд его снова поймал небольшое синевато-беловатое облачко, спокойно плывшее по бледно-голубому небосводу. Издали, из низинки, посторонним путникам могло показаться, что и сам этот громадный воз с сеном, и старик, лежавший на сене, и мужчина, правивший лошадью, плыли по небу подобно чудному облаку, которое упрямо тянула небольшая, статная лошадка. Лошадка постоянно похрапывала, трясла головой и стегала себя хвостом по крупам, пытаясь избавиться от надоедливых мух и слепней. Рамилка, несмотря на обещание, не ускорил лошадь, шедшую шагом, а только сдвинул залихватски на затылок валёнку, будто о ней и шла речь, и продолжил напевать на понятном только ему татарском языке какую-то заунывную песню. И спокойный ответ Рамиля, и это медленно плывущее по небесному океану облачко, которым любовался Семён, несколько сняли его тревогу за сухое сено, которое настоящий хозяин не должен был позволить намочить дождю и просто обязан доставить под навес в целости и сохранности. Успокаивал его и жаворонок, регулярно взмывавший ввысь и заводивший звонкую песню, затем падавший камнем вниз после последнего аккорда своей веселящей душу мелодии. Правда, из-за довольно большого расстояния до этого поющего каскадёра и не достаточно острого глаза старика, были у него и сомнения. «Если это жаворонок, то хорошо, дождя ещё долго не будет, но если это пустельга, то плохо, перед близким дождём поёт и пасёт мышек только она. Да нет, всё-таки это жаворонок, у пустельги голосок немного пониже и не такой звонкий, а клёкающий. Так что, должно быть, не догонят нас грозные тучки, он сколько примет за это. Ну и дай-то бог!» – Подумал Семён и, изобразив на лице блаженство, закрыл глаза. Несмотря на усталость, после достаточно длительной работы, которая утомит молодого, а человека разменявшего десятый десяток лет и подавно, несмотря на ранний утренний подъём, позволявший сделать дела по холодку и долго не парится на дневной жаре, ни спать, ни даже дремать ему не хотелось. В подобных ситуациях, в часы отдыха, чем старше Семён становился, тем всё чаще и чаще возвращался мысленно в прошлое, поминал события из своей долгой, многотрудной жизни, и не только важные, но даже и многие малозначимые. Вот и сейчас, удобно расположившись на приторно пахнущем сене и закрыв глаза, он мысленно переместился в прожитые им времена и начал в который уж раз переживать их заново.

Родился Семён на Тамбовщине, на хуторе, стоявшем на приличном отшибе от всех близлежащих деревень. Всем хозяйством здесь заправлял его дед, а заправлять было чем. Громадный домище с мезонином, больше похожим на второй этаж, чем на мезонин, крытый двор, на котором располагались небольшой домишка для прислуги, несколько сараев, хлевов, амбаров и погребов – всё это досталось деду в наследство от родителей и рано умерших старших, не имевших семей, братьев. Была у него и землишка, своя и взятая в аренду у соседа помещика. Много было у деда земли, поэтому на ней работала вся дедова семья и работники. В наёмных работниках недостатка не было, ибо в близлежащих деревнях проживала в основном голь перекатная, не имевшая ни сельхозугодий, ни достаточного для жизни количества скота, которая поэтому была рада любой работе, предоставляемой помещиком и крепкими хозяевами, типа деда, прозванными в народе кулаками. Кулаком дед был настоящим, сам любил работать и требовал хорошей работы ото всех членов семьи и посторонних. В воспоминаниях Семёна, как правило, дед являлся первым. И это понятно, личностью он был совершенно неординарной: и тебе хозяин замечательный, и управляющий толковый, и отец родной большой семьи и семейный священник. «Умница ты мой», – прошептали губы Семёна, затем расплылись в улыбке. Старик вздохнул, вспомнив стройную, сухую фигуру деда с громадными плечами и ручищами, кулаками которых, как говорили люди, можно сшибить быка с ног. Но его грозный вид совсем не соответствовал характеру. На деле дед был мягким и добрым человеком, а его чудаковатое лицо с жидкой бородкой клинышком и постоянная улыбка выдавали истинную натуру даже в те моменты, когда он сердился, поэтому сложно было поверить, что его угрозы будут им исполнены. Так на самом деле и получалось практически всегда. Пошумит, пошумит дед, да и успокоится, не двинув никого по морде и не переломав никому костей. «Аряй ты наш, аряй», – расходясь после дедовых воспитательных бесед, шутили, улыбаясь, работники или члены семьи, вкладывая особый смысл в это слово. А значило слово аряй в их понимании – честный, совестливый, добрый. Никто в семье деда уже и не помнил, откуда есть, пошёл их род. Разве только, семейное предание подсказывало, что далёкие их предки пришли, как и все поволжские немцы, из Персии. Но никто уже этому практически не верил и языка предков не знал. Так и думали аряи, что наверняка именно Поволжская земля их родила, жили они здесь с самого зарождения жизни на Земле и считали все себя русскими. Так это было или не так, одному богу известно, но то, что они жили на своей, родной земле, являлось для них аксиомой. Добрым дед был не только к людям, но и животным. Не убивай зря ни человека, ни животное, ни дерево, ни цветочек – было его жизненным девизом. Очень хорошо запомнился Семёну один случай, который произошёл в пору его детства. Ехали они с дедом на телеге по селу, где в лавке нужно было пополнить запасы соли, спичек и керосина да внучика порадовать, купив ему петушков-леденцов и пряников. У одного из сараев дед резко остановил лошадь, ловко спрыгнул с телеги и почти бегом направился к трём пацанчикам, неистово хлеставшим что-то у его стены. Сёма не слышал, о чём говорил им дед, но, видимо, разговор был крутым. Один из них, взвизгнув, что-то сказал в ответ, затем зло отбросил свою вицу в сторону, за ним последовали и другие. Нехотя и постоянно оглядываясь, они удалились восвояси. Дед руками выкопал у стены амбара ямку, поднял что-то с земли, положил в неё и закопал. «От лихоманцы растут, в детстве издеваются над животными, а вырастут, за людей возьмутся, варяги проклятые!» – Сплюнув в сердцах, выругался он, подойдя к телеге. Варягами дед обычно называл и убийц, и воров, и хулиганов и всех других людей, кого он причислял к нечисти. Иных ругательств Сёма от него не слышал, возможно, дед других и не знал, но, скорее всего, не считал возможным употреблять их при внуке. «Что, деда, случилось?» – Поинтересовался Сёма. «Да варяжата крысёнка забили до смерти», – грустно ответил он, опустив глаза. «Ну и что?» – Удивился внук. – «Крысы и мыши плохие ведь существа, разносчики болезней и вредители». «Это кто тебе такое насоветовал?» – Глаза деда удивлённо округлились. «Да баба та, которая от помещика к нам за молоком приезжает», – рассмеялся Сёма. – «Погрузили они с ихним кучером бидон с молоком и уж сели на телегу. Тут откуда ни возьмись мышонок малюсенький да прямо около её ног шмырг под телегу. Взвилась эта тётка, как ужаленная: ноги вскинула выше головы и заорала, будто режут её. Кучер смеётся, дескать, ты, Фёкла, всего боишься, очко у тебя у дурищи от всякой малости играет. Вот тогда она и начала оправдываться перед ним, а крыс и мышей назвала разносчиками заразы и вредными тварями. Что ответил ей кучер, я не слышал, так как они уже выехали со двора, но что-то говорил и громко смеялся». «Воистину дурища», – усмехнулся дед. – «Это у дураков и нерях крысы и мыши вредные существа, а у умных да хозяйственных – полезные, и не зря сотворены создателем. Как и человеку, им тоже дано богом право жить на Земле. Питаются крысы и мыши жуками, личинками, червяками, которых птицы не едят, и живут в основном в полях и лесах. Так что, берегут они от вредителей и наш лесок, и наши покосы, и зерно с картошечкой на полях. Могут, правда, летом немножко погрызть картошку и поесть немного зерна, но это плата им, как и птицам, за охрану от насекомых. Совсем небольшую плату берут они за свою работу и только тогда, когда выдаётся летом неурожайный год на жучков и червячков. А зимой могут полакомиться тем, что остаётся в полях неубранным. Ну и нехай кушают, на здоровье, нам всё равно это не пригодится, а им подспорье в питании, ибо в земле только личинки насекомых зимой, да и тех мало. Есть чем в холодное время питаться, и им хорошо и наш озимый посев от них не пострадает. А к жилью грызунчики подходят, в основном, в засушливые годы, когда нет еды в полях и лесах. И тут от них польза: тараканы, сверчки и всякие другие, ползающие по дому нахлебники, берегись. Запасы же наши они не тронут, так как у хорошего хозяина припас всегда правильно лежит и закрома надёжно сроблены. Ну а остатки пищи и ещё что-то съедобное если подберут за неряхами, так гнить нечему будет, тоже польза для человека. И заразы на них никакой особой нет. Что на земле и в земле, то и на них. И люди ходят по этой же земле и ту же заразу разносят, но к ней человек не восприимчив, привык. Глупые люди, как говорится, слышали звон, да не знают где он. Один дурачок придумает что попало, пукнет, а другие вонь разнесут по белу свету. Бывает, переносят зверушки страшную заразу, но только во время эпидемий, так человек – разносчик ещё более способный. Заразней человека для людей, вряд ли, можно найти существо на матушке Земле. Люди зверушек и заражают этими страшными болезнями, привозя их из тёплых краёв, но себя не винят. Так что, не убивай зря невинное творение божье, будь человеком, а ни тварью неумной». Внук внимательно слушал наставления деда, сидя рядом на поскрипывающей, медленно катящейся телеге, и во всём соглашался с ним. Он и сам любил и крыс, и мышей, и жаб и ужей, общение с которыми доставляло ему истинное удовольствие. Вот только никак не решался Сёма рассказать деду о своём увлечении, опасаясь быть неправильно понятым. В тайне ото всех, за их амбарами он подкармливал крысят и мышат. Эти малышки привязывались к нему до такой степени, что брали корм с руки, а мышата даже позволяли себя помещать в карман курточки и были частыми гостями в Сёминой спаленке. И сейчас, в очередной раз, он чуть было ни проговорился, но, немного подумав, остановился, решив, что будет лучше, если повременит и спросит деда о другом. «Деда, а почему люди по-разному относятся к крысам и мышам? Одним не нравятся и они не хотят признавать их пользы, эти люди их всех готовы уничтожить, а другим нравятся, и они их даже подкармливают», – хитро улыбнувшись, спросил Сёма. «Ну это, внучёк, совсем просто», – ответив улыбкой на улыбку, сказал дед. – «Любой человек начинает свою жизнь в мамкином животе. Сначала он похож на червячка, потом на рыбку, затем на птичку и так далее, а когда становиться похожим на человека, то является на свет божий. По научному это называется эволюцией и тот эволюционный путь, который прошёл человек за многие и многие миллионы, а может и миллиарды лет, ребёнок до рождения проходит за девять месяцев. Родится человек с вполне нормальной человеческой внешностью, что чаще и бывает, но развитие его мозга по каким-либо причинам может остановится на стадии рыбки, птички, собачки. С ростом тела, под воздействием жизненных ситуаций и воспитания людей, мозг продолжает развиваться. Кто-то быстро навёрстывает упущения природы и уже в детском возрасте достигает умственного уровня, присущего человеку, кто-то, став постарше, а кто-то до самой смерти остаётся недоразвитым существом. Вот и живут на белом свете, вроде бы, люди по внешнему виду, а по сознанию рыбки, птички, собачки, волки, недостойные называться людьми в прямом смысле слова. Человеку же нормально развитому в умственном отношении бог дал самый развитый интеллект из всех тварей и назначил его братом старшим над братьями меньшими. А это значит, что люди, получившие такой дар, способны думать не только о себе, но и о них и не должны уподобляться братьям нашим меньшим, которые из-за своего низко развитого интеллекта – страшные эгоисты. Вот предположим, лисичка скушает зайчика, но разве она подумает о том, что если поест всех зайчиков, то сама будет голодной. Или она разве уступит кусочек этого зайчика другой лисичке, более слабой. Конечно, нет. Эгоистка, одним словом, покушала и ничего больше её не волнует. А вот человек, если он хочет быть воистину человеком, не должен уподобляться той лисичке и должен понимать, что всё в божьем мире взаимосвязано, что более сильные существа обязаны заботится о более слабых, убийство же любой живой твари – грех и не должно быть только ради хотения или нежелания постигнуть суть жизни. Так что, если человек бездумно убивает твоих любимых крысят и мышат, которых ты подкармливаешь за амбаром, то у него только вид человеческий, а мозг какого-нибудь там волка, и человеком он на самом деле не является». Сёму будто кто-то ужалил при последних дедовых словах, и он даже подпрыгнул на телеге. Дед, оказывается, знал об его увлечении, и тайна внука не являлась, на самом деле, для него тайной. Сёма мельком глянул на его лицо. Оно было спокойно и не выражало ничего. «Понятно», – улыбнувшись, ответил внук, – «а я-то, дурачок, считал, что мышат и крысят можно только любить, но, оказывается, они заслуживают и уважения и моей защиты». Губы деда расплылись в улыбке, а его свободная от вожжей рука погладила головку внука.