Мордвинкин Виктор Васильевич. Персональный сайт.   

О сайте

Этот сайт создан с помощью программы "Мини-Сайт".

ООО "Корс-Софт" - программы для бизнеса. www.kors-soft.ru


ПОСЛЕДНИЕ 

ПУБЛИКАЦИИ.


ЗАПИСКИ

РЫБОЛОВА

Рассказы

ТЫКЫНКА

и АРЯЙ.


СОЦИУМ

Рассказ

О МОЕЙ

ФАМИЛИИ.

Изменения

20.03.2016.


ПУТЕШЕСТВИЯ

Фотозарисовка
КИШИНЁВ -

ОДЕССА -

КИЕВ.

ЗАПИСКИ РЫБОЛОВА.

В.Мордвинкин. На Мулянке.

 

Одним из самых любимых мест рыбалки, начиная с семидесятых годов прошлого века, для меня стала река Верхняя Мулянка или просто Мулянка, как её принято называть, в отличие от Нижней Мулянки, впадающей в Каму в районе Нижних Мулов. Её исток расположен далеко за городом, а впадает она в черте Перми на территории лесокомбината. Перед впадением в Каму Мулянка образует четыре больших залива. С их названиями меня познакомил в 1972 году знаменитый в те годы мулинский старожил – мужчина семидесяти лет, заядлый рыболов, которого практически каждый день можно было встретить на речном берегу. По его словам, заливы принято называть (начиная с устья): Большой, Малый, Долгий, Лесной.

Рыбалка во всех заливах неплохая, но особенно большими уловами славятся Большой и Малый заливы. Мулянка – река рыбная. Водятся здесь практически все виды рыб, обитающие в Каме и её притоках. Но всё же главными рыбами Мулянки являются лещ, карась, плотва, уклейка, окунь и щука, достигающие достаточно больших размеров. Не редкость здесь поимка язя, голавля, линя, густеры. При достаточных долях умения и везения в садок рыболова могут попасть карп, судак, бычок-подкаменщик… За счёт богатой кормовой базы рыба в Мулянке частенько бывает сыта, поэтому нередко рыболов может наткнуться на полное безклёвье, вызванное в придачу к отсутствию аппетита ещё и влиянием на рыбу атмосферных факторов. Исходя из этих соображений, наличие соблазнительного прикорма во время рыбалки и качественной насадки обязательно. Лучшими месяцами летнего рыболовного сезона на этой реке являются май, июнь, август и сентябрь; радует уловами перволедье.

В окрестностях Мулянки водится много живности. Нередко можно заметить проплывающую на небольшой глубине ондатру, которой здесь очень много. Из прибрежных кустов может неожиданно появиться осторожная куница-рыболов, тогда рыболов не зевай – береги свой улов. Пару раз эта чёрная юркая разбойница утаскивала у меня оставленный на несколько минут без присмотра пакет с выгруженной из садка рыбой. Облюбовали мулянские заливы утки, ежегодно здесь они высиживают и выращивают молодое поколение. Появление на водной поверхности пушистых маленьких комочков, плывущих за уткой-мамой – явный признак начала активной жировки крупного леща. Крутятся, частенько, около рыболовов добродушные доверчивые береговые голуби, которые значительно меньше по размеру городских и менее прожорливы. Подкармливать их не отказывается практически никто, благо, у любого рыболова всегда под рукой прикорм. Весь май и часть июня оглашает окрестности Мулянки замечательная песня маленькой невзрачной на вид птички – соловья. Если притаиться в кустах на краю небольшой полянки, то можно увидеть гордость местных берегов – соловья-варакушку, бегающего по полянке и ловящего мух. Поёт он не так искусно, как его серенький собрат, но по размеру больше и имеет чудесную раскраску, с которой вряд ли сравнится раскраска любой другой уральской птицы. По мелководью, отмеривая глубину, шагают осторожные длинноногие кулички… много здесь и других представителей пернатых. Берега Мулянки густо заросли в основном кудрявыми ивами и тополями, кое-где встречаются кусты облепихи. В общем, окрестности этой чудесной реки – кусочек практически дикой природы в городе.

 

Август на Мулянке.

Нечасто удаётся мне вырваться на рыбалку: всё дела, да дела, а то вдруг здоровье подведёт, да ещё, по закону подлости, в самую путину. И нужно видеть меня с глупой, наверное, но счастливой улыбкой наблюдающего за поплавком, когда всё же удаётся порыбачить. Но я не только рыболов, но и фотограф, поэтому «гложет мою душу фоточервь», дескать, поплавка, что ли не видел, надо бы и пофотографировать. Отрываю взгляд от застывшего неподвижно поплавка и вижу, что на противоположном берегу, в лучах восходящего солнца играет, прыгая на почти отвесный берег, куница. Рука сама тянется к фотоаппарату. Но куница очень осторожное животное. Несмотря на то, что от меня до неё около пятидесяти метров, она замечает мои движения и скрывается в ивняке. Снова смотрю на поплавок, он неподвижен, только слегка покачивается на лёгкой водной ряби, испуская солнечные искорки, отражённые его глянцевой верхушкой. Ничего страшного нет в том, что клёв не начинается, знаю, ещё рановато, в августе рыба клюёт обычно после девяти – десяти часов утра.
В воде вижу отражение пары лебедей, летящих в сторону восхода солнца, я беру фотоаппарат и жду подходящего ракурса: пара лебедей на фоне оранжевого солнца. Но краем глаза замечаю, что поплавок моей удочки резко лёг на воду – типичная лещовая поклёвка. Забыв про лебедей, я почти бросаю фотоаппарат, хватаю удилище и делаю резкую подсечку. На конце лески чувствуется приличное сопротивление. После недолгой, но упорной борьбы, мне удаётся вывести на поверхность воды золотисто-коричневого леща. О-го-го! Весом он будет никак не меньше килограмма. Не спеша волоку по поверхности воды бронзового красавца, лёгшего на бок; он уже не сопротивляется, как на глубине, и, глотнув воздуха, ведёт себя спокойно в таком положении. Но вот несчастье: метра за три до берега лещ делает резкое движение, изогнувшись в дугу, и сходит с крючка. Видимо, фотографируя лебедей, я запоздал с подсечкой. Заглатывая приманку, лещ, похоже, почуял неладное и уже начал выплевывать насадку, когда я подсёк, поэтому крючок зацепился за самый краешек губы. Дело не такое уж это редкое на Мулянке, часто попадаются крупные лещи и густера с совершенно рваными губами, сошедшие уже не один раз с рыболовного крючка. Горестно вздохнув по поводу упущенного зачётного леща, я насадил новый пучок навозных червей, закинул снасть в то же место и кинул в район поплавка три дополнительных шара прикормки, надеясь, что она немного успокоит рыбу, испуганную шумом при вываживании.

Закурив, я снова уставился на поплавок, всё ещё страдая по поводу постигшей меня неудачи. Вот тут то «заглодал мою душу червь-рыболов», дескать, погнался за двумя зайцами, ни одного не поймал. Знал ведь я и раньше, что для съёмок диких животных необходимо много времени и терпения, поэтому фотоохота с рыбалкой часто бывает несовместима. Но уж такова человеческая натура: хочется объять необъятное. Скрепя сердце, засунул я фотоаппарат подальше, благодаря чему в некоторой степени, и поймал в этот день леща весом более килограмма и четырех подлещиков грамм по пятьсот. Обычно, пойманную рыбу я не фотографирую. Не вдохновляют меня натюрморты… Вот пейзажи – это по мне, чем и ограничился, как всегда, и в этот день.
По дороге домой я подумал, что, наверное, всё-таки выберу время и схожу без удочек, только с фотоаппаратом, посижу в «засадах» и, если повезёт, сниму что-то интересное из жизни животных: ондатру, переплывающую Мулянку со стороны тихой заводи к своей норке, с пучком стрелолиста на спине; выводки подросших за лето утят, плавающих дружными стайками и многое другое. Но такой мечте, видимо, не суждено сбыться, ну как пойти на Мулянку на фотоохоту и не порыбачить, дилемма, блин. Решаю я её, как обычно, просто: беру с собой и рыболовные снасти и фотоаппарат. Чего уж бог подаст, то и ладно. Главное, что со мной оба верных друга, согревающих моё увлечённое сердце всю мою жизнь.

Ромашки.

Неброская красота русской природы наводит иногда на размышления. Вот и скромные ромашки, растущие на берегу Мулянки, в один из безклёвных дней августа, заставили меня задуматься о похожести процессов, происходящих в жизни различных представителей живой природы. Будь то человек, будь то ромашка…

 

 

В начале лета появляются молодые росточки, превращающиеся потом в пушистые растеньица, хороводящие дружными полянками. А вершина творения – прекрасные цветы с белыми лепестками и «солнышком» в центре – скромненько, но со вкусом, и как такое ни полюбить. Не зря же на Руси ромашки любили во все времена: плели чудесные венки, гадали на них, лечились ими… Но коротка жизнь цветка ромашки. Дорог каждый день, выделенный ей природой: и пробиться к свету из тени нужно и побороться корешками с соседями за питательные вещества, несмотря на непогоду, дождь или солнцепёк. Итог же всё равно один – грязно жёлтые шарики с вялыми лепестками. Грустно, но вместе с тем и радостно: порадовали ромашки людей своей красотой, дали продолжение своему «роду», и в следующем году всё повториться вновь…
Вот так и люди, в один прекрасный момент начинают замечать, что становятся похожими на те увядшие ромашки, и делается им грустно оттого, что не ценили отпущенное природой время, откладывали на завтра то, что можно было сделать сегодня. Будет ли их продолжение в потомках, а если и будет, порадует ли это людей…

 

Синецвет.

В это утро Мулянка встретила меня не очень радушно. Рано утром было ещё довольно тихо и тепло, но часов в девять, когда должен был начаться настоящий клёв, подул сильный северо-западный ветер. Вода заволновалась так, что моя лёгкая снасть перестала выполнять свои функции: поплавок то выскакивал из воды, то резко погружался, накрываемый волной. Неуютно было не только поплавку в воде, но и мне на берегу, я стал немного подрагивать от пронизывающего холодного ветра. Не спасала даже довольно тёплая куртка, застёгнутая на все пуговки и поднятый воротник, да и ожидание клёва слишком затягивалось. Я решил сменить место: по старому мосту перешёл на противоположный берег, на косу, образованную узкой заводью и большим заливом.

 

 

Ещё с противоположного берега я заметил, что во всём заливе ветер поднял довольно сильную волну, а в небольших заводинках, образованных косой, тихо и почти спокойная вода. Спустившись по довольно крутому берегу к одной из них, я устроился в прогале ивняка, защищавшего меня от ветра. Укоротив удилище (моя «Волжанка» позволяла сделать это быстро) до четырёх метров, так как более длинным удилищем ловить мешали низко нависшие ветви тополя, примостившегося на берегу средь ив, не закармливая место лова, я сделал пробный заброс, насадив на крючок среднего по размеру навозного червя. Не успел поплавок успокоится на воде, сразу же поклёвка. В садок полетела первая средненькая по размерам серебристая густера с желтовато-оранжевыми плавниками. «Вот ведь, не только мне было неуютно на ветру, а и рыба-то ушла туда, где поспокойней», – подумал я, улыбнувшись. Активный клёв продолжался около часа, то стихая минут на пятнадцать, то возобновляясь вновь, затем прекратился совсем. «Ну и хорошо, итак уж достаточно рыбки загубил, хватит. Полюбуюсь теперь природой, подышу свежим воздухом», – решил я.
Позади меня, там, где стояли мои рыбацкие принадлежности, раздалось похрустывание полиэтилена. Слышал я его и во время клёва, но разглядывать что происходит, было некогда. Осторожно повернувшись, я увидел небольшого мышонка, который пытался прогрызть пакет с прикормом. Заметив мой взгляд, он быстро шмыгнул в траву. Скатал я кусочек прикорма с перепелиное яйцо, положил недалеко от пакета и отвернулся, немного подождав, снова медленно повернул голову. Мышонок, смешно щурясь, уплетал моё угощение. Минут через десять, съев прикорма с горошину и умывшись, он исчез в траве и больше не показывался. Но свято место пусто не бывает. На смену мышонку приполз слизень и, забравшись на самую верхушку кусочка, начал трапезу. Наевшись, он кубарем скатился на землю и пополз по своим делам. Прилетела «стая» больших зелёных мух и начала свой танец с жужжащим припевом. Ну уж эти-то голубушки обязательно добьют весь кусочек, не сами, так родни много, помогут.
Собрав снасти, я пошёл по узкой тропинке на косе, заросшей высокой травой. Шёл я и улыбался, довольный достаточно большим уловом, вспоминая смешного мышонка и других участников трапезы; разглядывал цветочки, жабят, выпрыгивающих практически из под самых ног; любовался окрестностями. Мой взгляд неожиданно остановился на светло-серой собаке небольших размеров, которая сидела в траве невдалеке от начала косы. С противоположного берега я и раньше видел двух-трёх псин, переплывающих заводь и занимающихся на косе копкой нор ондатр. Но сейчас меня смутило то, что эта собака смотрела на меня множеством светло-синих глаз. Подойдя ближе, я понял свою ошибку. В траве рос куст незнакомого мне растения с крупными продолговатыми листьями, довольно толстыми мясистыми стеблями, богато усеянными мягкими волосками, украшенный множеством светло-синих цветочков.

 


Художник-природа нанесла много цветочных мазков на полотна берегов Мулянки. Я считал, что знаю все их наперечёт. Но это растение мне встретилось впервые за многие годы прогулок по её берегам. Иногда мне кажется, что я уже видел где-то его: толи у кого-то в саду, толи где-то на юге России, откуда возможно и занесли семечко перелётные птицы… Похоже оно на известный садоводам окопник, но у окопника цветочки порозовей, форма немного иная и мягкие волоски на стеблях покороче. Да и ростом это растение раза в два выше окопника и пошире его в «плечах».
Полезно общение с природой для человека из большого города с его пылью, смогом, автомобильными пробками, суетой. Свежий воздух, положительные эмоции, связанные со сменой обстановки, дают большой жизненный заряд на все последующие трудовые будни. Да и практически после каждого такого общения осознаёшь, что познал что-то новое о жизни природы, составной частью которой являемся и мы, люди.

 

Осень на Мулянке.

Загрустила любушка моя Лето ещё в конце августа, когда улетели стрижи – предвестники начала и окончания летней поры, соскучилась по тёплым краям, по сестрицам своим родным – Осени, Зиме и Весне. Встретилась она в Бабье лето на недельку с Осенью, да и упорхнула на юг за стаями перелётных птиц, оставив только воспоминание о жарких летних денёчках, буйной зелени лесов и цветочных коврах полей…

 

 

Осень, Осень теперь хозяйка в нашем крае. Она теперь раскрашивает леса и поля своими любимыми красками – золотой и багровой. Но видно не всегда ей по нраву сотворенная краса. Быстро смывает она дождём и сдувает ветром листья, оставляя за собой унылый серо-коричневый пейзаж. Грустная пора – пора высокой печали…

 

 

Снова удалось мне, к моей неописуемой радости, вырваться на рыбалку, а вернее сказать, более полюбоваться природой, чем порыбачить. Крупная рыба, зашедшая в Мулянку по весне, отнерестилась и всласть нажировавшись в богатых кормом заливах, уже скатилась в Каму. Клюет теперь только рыбья недоросль, которая останется здесь на зиму. Есть в Мулянке и осёдлая крупная рыба, которая не совершает весенне-осенних миграций, но она не активна в эту пору и активизируется только во время перволедья.
Кудрявые ивы сменили свой зелёный наряд на золотисто-жёлтый. Улетели в места зимовки утки со своими утятами, превратившимися в молодых красивых уточек. В ивняке попрятались симпатяги жабы. Их детишек уже теперь тоже, видимо, не отличишь от родителей. А помнится, в жаркие июльские денёчки пучеглазые чудушки со спичку размером шустро, по-пластунски ползли из ивняка к воде, не обращая на меня никакого внимания и игнорируя мои ухаживания, искупавшись же, спешили назад и уже не отказывались посидеть на моей тёплой руке, видимо, греясь после купания.
В тихой заводи весь стрелолист как косой скошен, из воды торчат только короткие костышки. Это постаралась ондатра. Теперь она принялась за камыш. Скоро кончится свежая зелень, а в холод придется довольствоваться только корешками, поэтому нужно спешить и, пока есть возможность, обогащать организм витаминами. Синецвет превратился в серо-жёлтый колючий куст с редкими цветочками. Но зато он весь усеян продолговатыми колючими «мячиками, как в регби» с семенами.
Течёт вода в Мулянке, течёт и река жизни, день за днём унося свои воды в большую реку. На смену Осени придёт красавица Зима в белоснежном наряде с украшениями из легких снежинок и кристалликов льда, за ней юная Весна и… Очень надеюсь, что снова скажу: «Здравствуй любушка Лето! Я тебя так долго ждал и верил, что ты вернёшься!».

 

 

В.Мордвинкин. Тыкынка.

Отрывок из рассказа «Монах».

 

– Батюшки, а это что за зверюшки? – Воскликнул я вслух, когда мои глаза начали осмотр верхней части комнаты.

На простенке, противоположном входу, почти у самого потолка, была приделана длинная, широкая, с низкими бортиками полочка, на которой лежал небольшой голубь. К полочке была прикреплена толстая ветка; на ней, крепко обхватив лапками жердочку, восседал ещё один голубь. Оба голубка, слегка склонив головы набок, с любопытством разглядывали меня одним глазом.

– Это мои дружки распрекрасные, – засмеялся Николай, оторвавшись от работы и повернувшись лицом в сторону полочки. С прошлой осени у меня живут.

– Клинтухи? – Заметив, что птицы похожи на городских сизарей, только меньше размером, спросил я.

Эта порода лесных перелётных голубей мне была хорошо знакома с детства. Много раз я наблюдал за ними в лесу, удивляясь их отличному от городских сизарей поведению; радовался чудаковатым и милым их детишкам-слёткам, которые неотступно следовали за самцом и, громко пища, требовали от него молочной кашки, которую он варил для них в своём зобе. Но докармливание вне гнезда длилось не долго, около недели, затем клинтух-папа начинал приучать своих детишек к самостоятельному поиску пищи. Ох и смешно же было наблюдать за этими маленькими чудачками, с непохожими на голубиный клювами, ещё без белой восковички на переносице, с ярко-жёлтыми чубчиками на голове, бегавшими за отцом и требовавшими его вкусной кашки. Но папа был непреклонен, поэтому клинтушатам всё-таки приходилось самим искать себе корм. Следуя за отцом, учившим их приёмам добывания пищи, они быстро приспосабливались к самостоятельной жизни, а некоторые из них, самые отчаянные, буквально через несколько дней даже покидали семью и знакомились с миром самостоятельно. Проходило лето, и я уже не мог толком отличить родителей от детей. Разве только, выдавало детишек то, что восковичка над клювом у них была розовой, а не белой, как у взрослых. Известно мне было и время отлёта клинтухов на юг. За несколько дней до этого печального момента, они, будто прощаясь с родиной, собирались ежедневно в единую большую стаю и кружили над лесом высоко, высоко. Через некоторое время от стаи оделялось несколько голубей, потом ещё, и стая рассыпалась на отдельные группки, разлетавшиеся по лесу. Но в один прекрасный момент клинтухи вновь собирались в большую стаю, дружно, с громким хлопаньем крыльев, взмывали в серое осеннее небо и больше не появлялись в насиженных за лето местах до весны. Я стоял с грустным выражением лица, глядя им вслед, и долго, долго махал рукой до тех пор, пока они ни превращались в еле заметные точки и, в конце концов, ни исчезали совсем. Этот день в моей жизни был много лет днём проводов прекрасной весенне-осенней поры и встречи зимы, тоже имевшей много своих прелестей. Зимой я переключался на наблюдение за городскими сизарями и на время забывал о клинтухах. Но наступала весна и мои друзья возвращались…

– Так точно, – ответил на мой вопрос Николай, – клинтухи. Клинтух и Клинтушка, та, что лежит на полочке. Как-то иду я по лесу поздней осенью в прошлом году, смотрю, около ёлки голубь танцует и воркует. Подошёл поближе. Он испугался, отскочил на пару метров и не улетает. Сообразил я: что-то не так, клинтухи должны давно были все уже улететь в тёплые края. Смотрю, а под ёлочкой лежит другой голубок, поменьше, голубка, значит. Тут дошло до меня, что, скорее всего, раненая или больная. Подошёл я к ней, взял на руки, она не сопротивляется. Думаю, надо помочь божьей твари. Говорю голубю: «Пойдёмте со мной, у меня до лучших времён поживёте». А он будто понял, порх ко мне на плечо. Так и дошли втроём до моего жилища. Голубка сначала плохо ела, всё спала, месяца через полтора ожила, стала ходить по комнате, с любопытством всё оглядывала, даже пыталась летать, но толком у неё это не получалось. Слетит сама с полочки, погуляет по полу, пытается залететь обратно, да не может. Я помогу, подсажу. Полочку с веткой для них специально изготовил, знаю, птицы отдыхать и спать любят на верхотуре. В общем, приспособились. Однако не долго такое продолжалось, в начале января вдруг отнялись у неё ноги, сначала левая, совсем, а через пару дней и правая, не полностью. С тех пор только ползает, помогая себе крыльями, о полётах тоже уже нет и речи. Видимо, парализовало. Теперь уж, скорее всего, и не полетит никогда. Каждый день снимаю её несколько раз в день с полочки, чтобы по полу поползала, какое-никакое развлечение. И Клинтух рад, что его подружка гуляет; воркует, танцует около неё. Птица, вроде бы, не разумная, а все отношения почти как у человека. Не бросил мужичок в беде свою подружку, не то, что некоторые люди. Смотрю на них и умиляюсь, слёзы иногда аж на глаза выступают. Бывает, нападёт на меня вечером тоска неизвестно от чего такая, хоть волком вой, жить не хочется, не сплю до утра, а утром солнышко и Клинтух с Клинтушкой возвращают к жизни. Опять хочется жить.

Клинтух, будто поняв похвалу в свой адрес, вспорхнул с ветки, пролетел по комнате, сделав вираж около моей головы на расстоянии полуметра, и приземлился на полочке около голубки. Потанцевав некоторое время с громким воркованьем около подружки, он принялся чистить клювом верхнюю часть её головы. Клинтушка от удовольствия прикрыла глаза и, слегка приоткрыв клюв, застыла неподвижно, как гипсовая статуэтка.

– Ай, какой молодец, любит он свою Клинтушку, – похвалил я птицу и, улыбнувшись, посмотрел на Николая.

– Любит, ещё как любит. Что поделаешь, на всё божья воля, пусть живут у меня, сколько бог даст, – нежным голосом произнёс он, а на глазах у него заблестели слёзы. – Сору от них немного, птичий помёт не пахнет, да и антибиотиком для человека является.

– Да-а, – согласился я с Николаем, – и болезнями голубей люди не болеют и помёт их – лекарство. Помню, когда был я ещё совсем мальцом, гостили мы у бабушки в деревне. Так она отца лечила от простуды самогоном-первачом, настоянном на птичьем помёте. Самого меня, уже взрослого, лечили на Кавказе чачей, настоянной тоже на нём. В Средней Азии популярен насвай, основным компонентом которого является птичий помёт. Насвай – и лёгкий наркотик и профилактическое антибактерицидное средство. А те люди, кто считает птиц заразными для себя существами – просто негодяи. Помажут своим говнецом птиц, глядишь и сами чище станут. Уж более заразного, более вонючего и более подлого существа на планете, чем человек, не существует.

– Сказано грубо, но верно, – опустив глаза, согласился со мной Николай, – можно выразиться ещё грубее, ну да ладно, и так неплохо.

– Прав ты и насчет того, что животные иногда возвращают к жизни и помогают встать с колен, – продолжил я. – Это мне пришлось прочувствовать и на себе и наблюдая за другими людьми. В дурные девяностые многие поняли, что, бросившись за обещанной золотой копейкой, потеряли кровно заработанный рубль; кто-то лишился работы, а кто-то и жизни. Досталось в те времена многим честным людям, кому пришлось, не по своей воле, следовать заданным Ельциным и Гайдаром курсом. А что было делать, пути для отступления назад, чего желало большинство, были надёжно перекрыты. Приходилось людям в таком положении находить утешение, к примеру, в общении с животными, ибо именно они лишены таких качеств, присущих только человеку, как лицемерие и подлость, ставших нормой жизни при новой власти. Ужасное было время, продолжается оно и теперь, только в несколько изменённом виде. Досталось в те времена и птицам, особенно голубям. Оголодавшие придурки ловили их десятками, ловили и сетками, и рыболовными удочками и просто руками, используя голубиную доверчивость. А вот наши предки – пермяки (коми, коми-пермяки, удмурты) и манси (вогулы), как бы не было туго, всегда считали грехом питаться голубями и лебедями. По правде сказать, чистокровных пермяков и манси к этому времени на Урале осталось, видимо, немного. Разбавилось это особое сообщество, за счёт великих переселений и завоеваний, другими народами, считавшими за честь иметь блюдо из лебедя на столе и охотившимися на голубей. Да и некоторые из наших земляков стали изменять традициям предков, копируя поведение чужаков. К одна тысяча девяносто пятому году в городе не осталось ни одного голубя. Часть из них спаслась в лесу. Парочки, кормящиеся там, я замечал много раз. К двух тысяча пятому году, народ немного подкормился. Даже те, кто относился к птицам только как к источнику пищи, перестали зверствовать, а тех, кто пытался продолжать это грязное дело, нормальные люди оговаривали. В городе снова начали появляться голуби. Только уж тех чистокровных сизарей не стало, появились похожие на них, скорее всего, помесь сизарей с клинтухами и бурыми голубями. Зима в один из двухтысячных годов выдалась на удивление тёплой, температура не опускалась ниже двадцати градусов даже ночью, днём часто были оттепели. Голуби уже в начале января начали ворковать, самцы вовсю ухаживали за самками. Иду я однажды в феврале с работы, смотрю, дорогу пересекает плод ранней сексуальной активности голубей – птенец-слёток, ползком, помогая себе крыльями. Кое-как доковылял он до стены дома и спрятался в уголке у выступа. Я подошёл к нему. Вижу, птенец совсем маленький, на голове чубчик из жёлтого пушка, из перьев в крыльях торчат жёлтые птеньячи волоски. Понаблюдал я издали некоторое время: голубей много, а к нему никто не подлетает. Возможно, отец его перестал докармливать и бросил, поэтому он и пытался сам себе добыть корм; полз-то птенчик от места, где люди подкармливают голубей. Взял я его в руки, он не сопротивляется, видимо, уже находился в критическом состоянии. Бока у него были совсем ещё голые, правая лапка развернулась, а левая сжата в кулачок, как у птенца, сидящего в гнезде. Стало мне понятно, что раньше времени покинул малыш своё гнездо, и феврале ему в уличных условиях не выжить. Решил унести его домой, докормить и дать шанс дорасти до нормального возраста. Пока нёс до квартиры, он даже не шелохнулся, спокойно сидел на руке, уткнув клюв, очень похожий на утиный, в рукав моей куртки; в квартире я поместил его в тёплый, светлый уголок в прихожей, чтобы немного освоился. Пока происходило моё переодевание в домашнюю одежду, он отогрелся и начал приходить в себя. Подхожу к нему, а птенчик зобик надул и угрожает мне крылышком, дескать, не подходи, зашибу. «Ну и забияка», – говорю ему, – «давай привыкай к новому жилищу и не сердись». Пошёл на кухню и заварил для него кашку из смеси сечек перловки, кукурузы и овса. Вернее сказать, не заварил, а залил кипятком смесь сечек и дал попариться минут пятнадцать, чтобы сверху крупинки были мягкими, а внутри твёрдыми. Возвращаюсь в прихожую, а его там нет. Дверь в большую комнату я забыл прикрыть, так он воспользовался моментом и решил там погулять. Нашёл понравившееся место под столом, выглядывает оттуда, а у самого такой вид, будто улыбается. «Что, друг, здесь будем жить?» – спрашиваю его. А он в ответ: «Пи». Да так громко и зобик уже не надувает. «Ну, брат, похоже, будем жить и дружить», – отвечаю ему, смеясь. Наверное, этот мой смех и улыбка были наиболее искренними и непосредственными за последние несколько лет, после смерти мамы. До этого момента я в основном только изображал веселье в некоторых ситуациях, чтобы не портить своим грустным видом настроения окружающим. От кашки, которую я ему доставил на новое место жительства, он не отказался, с жадностью съел почти всю порцию, полагающуюся птенцу, а после кашки попил водички. Вот так и появился у меня сожитель. Назвал я его Тыкынкой. История этого имени уходит в далёкое прошлое, в те времена, когда мне было около года. В этом возрасте мои родители свозили меня к бабушкам, у которых были гуси, куры, ну и, конечно, не обошлось без голубей. Если до поездки, раскачиваясь в качке, я бубнил что-то невнятное, то после тесного общения с пернатыми начал отчётливо напевать: «Тыкын, гагын, гагын, тыкын». Так я в своей песне величал кур, голубей и гусей. Раскачивал качку так, что иногда вылетал из неё и приземлялся на расстеленную на полу толстую перину. Когда я вырос, стал пользоваться положенными терминами, но вот имена птенцам голубей, которых докормил большое множество, давал однотипные, меняя только одну букву в слове: Тыкынка, Тыкымка, Тыкышка… В данный момент подошла очередь, уже в который раз, имени Тыкынка. Оборудовал я птенчику место под столом: коврик с подушечкой, чашечки с неочищенным просом, минеральной подкормкой, крупным речным песком и водой. Просо нужно было пока ему только для тренировки и ловли мной момента, когда он пожелает перейти на твёрдые корма. Питался мой друг в это время ещё только кашкой, которую приходилось готовить каждые три часа. Делать мне это позволяла новая работа, которую я мог посещать, когда мне заблагорассудится, а если признаться честно, то, в этот момент, про неё забыл вообще. А иначе одинокому человеку и не достичь своей цели, ибо птица, тем более птенец, свободно живущий в квартире – стихийное бедствие. Два раза в день нужно поработать пылесосом, раз пять роторной щёткой, бесчисленное количество раз туалетной бумагой и сырой тряпочкой, да ещё и кормление пять – шесть раз особым кормом, если это птенец такого возраста, как Тыкынка.

– Сочувствую, – засмеялся Николай, сжимая в кулак и разглаживая одновременно свою окладистую бороду, – мне это дело ой как знакомо. Клинтух и Клинтушка у меня не первые. Извини, что перебил.

– Ничего, ничего, – рассмеялся и я.  – Собратья, значит, мы с тобой по несчастью, а, вернее сказать, по счастью, которое доставляют нам наши питомцы, радуя своим чудачеством и непосредственностью, но вот когда умирают… Забота о них ничто по сравнению с той живительной духовной пищей, которой они питают нас.

– Согласен на сто процентов, – пожал мне руку Николай.

– Так и жили мы с моим другом, особо не тужили, а моя жизнь даже окрасилась радостными красками, не смотря на появившиеся новые заботы, – продолжил я, улыбнувшись. – На долгие отлучки из дома мной теперь был наложен строжайший запрет. Тыкынка потихоньку рос, сбрасывал постепенно жёлтые детские волоски, привыкал к новым условиям жизни, путешествуя ползком по большой комнате и махая крепнувшими день ото дня крылышками. Попытка взлететь у него каждый раз заканчивалась неудачей, полёты в таком возрасте ещё доступны не всем птенцам. Все свои манипуляции Тыкынка производил, не обращая особого внимания на меня. Однако когда в его поле зрения попадала чашечка с кашкой, которую я нёс ему, настроение у птенчика менялось. Он громко пищал, щипал меня за шлёпанцы, признавая за самца-кормилица. Несколько раз я замечал, что Тыкынка пытается встать на лапки, но эти попытки, как и взлететь, завершались у него каждый раз тоже неудачей. Недели через две появились первые признаки взросления. Захожу я, однажды, в его комнату, он лежит на своём коврике, но, увидев меня, резко поднимается на лапки и прыг на свою подушечку, стоит на обеих на ней и смотрит на меня. Значит, развернулась и левая лапка. Затем, прыг с подушечки на коврик и снова прыг на подушечку. Так Тыкынка проделал несколько раз, показывая мне, что стал подниматься на лапки. Подниматься – громко сказано, ибо в этом возрасте многие птенцы ходят ещё на полусогнутых, но всё равно, это было достижением. Я, конечно, похвалил словесно своего друга и пожелал дальнейших творческих успехов, погладив по грудке и спинке. С этих пор кривенькие лапки стали неотступно носить Тыкинку следом за мной, куда я, туда и он. Главной заботой для меня теперь стало не наступить на него и не зашибить дверью. Ел и отдыхал он на своём месте под столом, но вот ночевать, с этих пор, там наотрез отказывался. Только я приземлялся на диване, чтобы отдохнуть, или ложился спать в кровать, Тыкынка устраивался на моих шлёпанцах и никакие уговоры, вернуться на своё место, не помогали. Пришлось мне устроить ещё два спальных места для него в спальне около дивана и кровати, так как спросонья я мог ночью случайно наступить на него, опуская ноги в шлёпанцы. Один раз случилось такое, что он, не дождавшись момента, когда я отправлюсь спать, заснул у себя под столом. Спал Тыкынка так крепко, что мои призывы следовать за мной в спальню, не действовали на него. Тогда я отправился один, закрыв плотно межкомнатную дверь. Что делалось с ним, когда он утром проснулся, не знаю, но только я вышел в большую комнату, Тыкынка стремглав, с громким писком, бросился навстречу и, достигнув моих шлёпанцев, прижался к одному из них своей светло-серой щёчкой. «Однако», – смеялся я, – «лучшим другом для тебя являюсь не я, а мои шлёпанцы». Похоже, это было на самом деле так, но, через несколько дней, Тыкинка переключился на дружбу уже со мной, видимо, всё осознав. С этих пор, он засыпал только на своём коврике около моей кровати, дожидаясь меня до упора. Бывало и такое, что его всё же смаривало после тяжёлого трудового дня раньше, чем я отправлялся спать, тогда Тыкынка настойчиво, несколько раз звал меня, пища и глядя полузакрытыми глазами. Если он не достигал своей цели, то убегал, смешно семеня полусогнутыми, кривыми лапками, в спальню на свой коврик у моей кровати. Проснувшись утром, я обнаруживал его лежащим уже на шлёпанцах и дерущим их носы или неотрывно смотревшим на меня и ждущим моего подъёма. К концу первого месяца нашей совместной жизни, в начале марта, резко потеплело, почти ежедневно стало светить тёплое весеннее солнце, которое регулярно заглядывало в нашу спальню. После завтрака я садился за компьютер, а Тыкынка, пощипав носки на моих ногах, устраивался на полу, на солнечном клине и грел свои молодые косточки, расправив в стороны крылья. Закончив солнечные процедуры, он, смешно переваливаясь (лапки у него так ещё и не распрямились), спешил к чашке с водой, чтобы утолить жажду. А напившись, начинал играть с пёрышком, которое ему оставил в наследство предыдущий птенец, выросший до нормального голубёнка, перелинявший и изъявивший желание покинуть мой дом. После полудня, несмотря на минусовую температуру на улице, на застеклённом балконе воздух нагревался солнцем аж до двадцати пяти градусов и выше. Тогда мы с Тыкынкой выходили погулять на балкон. Я садился на табурет, а его водружал рядом на столик. Некоторое время, Тыкынка, испуганно прижавшись к моей руке, разглядывал происходящее за окном, но это занятие ему быстро надоедало. Он прижимался горлышком к моей руке, клал клювик на неё и, закрыв глаза, засыпал. Спал на свежем воздухе мой воспитанник так крепко, что добудиться его было иногда невозможно, тогда мне приходилось уносить с балкона спящего птичьего ребёнка на его коврик практически в бесчувственном состоянии. В начале второго месяца случилось то, чего я больше всего боялся. Активность Тыкинки иногда спадала на нет, он замирал на одном месте и начинал наклонять голову набок, а через несколько дней такие приступы начали повторяться чаще, причём во время них он выворачивал голову так, что его клюв торчал кверху.

– Во, во, и мне такие птенцы попадались, правда, немного, но попадались, – возбуждённо заговорил Николай. – Ни одного не смог выходить, все помирали. Что за гадость такая, не знаю. Я грешу на плохую экологию, которую портят нефтяники и газовики. Всё что-то строят, копают. Тут кругом лес, воздух должен быть чистым, а иногда так запахнет нефтепродуктами, сил нет, воняет несколько дней подряд.

– Не исключено, что ты прав. С голубеводами мне посчастливилось общаться с четырёхлетнего возраста, начиная с середины пятидесятых годов, – продолжил я, – но вот о такой болезни, как вертячка, ни в пятидесятые, ни в шестидесятые, ни в семидесятые годы, ни я, ни они даже не слыхивали. Появилась она в шестидесятых годах в Западной Германии. Долго немецкие голубеводы не могли понять причины, вызывающей это заболевание. В конце концов, некоторые из них пришли к выводу, что, скорее всего, вызвано оно было плохой экологической ситуацией в те времена в этой стране. Во время развития птенца, под воздействием негативных экофакторов, неправильно развиваются церебральные артерии головного мозга, становясь уже, чем положено. В определённом возрасте, при увеличении двигательной активности голубёнка, мозг начинает получать недостаточное количество крови, результатом чего является отмирание некоторых центров головного мозга и, как следствие, происходит нарушение соответствующих жизненно важных функций организма. В семидесяти процентах случаев птенцы гибнут, а выживших, как правило, парализует. Быстрая автомобилизация населения России в девяностых годах привела к резкому увеличению загазованности городов и крупных населённых пунктов; вертячка пришла и в нашу страну. Жертвой этой болезни стал и мой подопечный. В ожидании негативного исхода моего предприятия, радости у меня поубавилось. Приступы вертячки у Тыкинки длились непродолжительное время, но происходили достаточно часто в течение дня. При попытке клюнуть пищу, его разворачивало на сто восемьдесят градусов, так что возле чашки с кашкой оказывался его хвост. Самое же неприятное было в том, что болезнь негативным образом отразилась на глотательной функции. Глядя на него, можно было подумать, будто он разучился глотать. Захватив всё же порцию пищи, после нескольких неудачных попыток, Тыкынка поднимал клюв кверху и тряс головой, пытаясь протолкнуть её в пищевод под действием силы тяжести. При этом брызги летели во все стороны, попадая на мебель, расположенную даже на приличном расстоянии. О кормлении в комнате, куда приходили гости, поэтому, не было и речи. Теперь он начал принимать пищу в прихожей, оклеенной моющимися обоями, где уборка после кормления не представляла больших сложностей, а само кормление происходило по-новому. Я держал своего лучшего друга за хвост, чтобы его не разворачивало, и подносил на пальцах небольшую порцию, «на один укус», к его клюву, практически ложа её прямо в раскрытый клюв. Подняв клюв кверху и не закрывая его, Тыкынка начинал, тряся головой, проталкивать пищу в пищевод. К моему большому сожалению, туда попадала только её часть, а остальное (большая часть) летело на стены. Кормление у нас с ним растягивалось иногда до получаса, но было сомнительно, что Тыкынка наедался. Через некоторое время ему, видимо, надоедало это занятие, и он отказывался от еды. Дальше следовала мощная очистка и прихожей и нас, так кашей были забрызганы не только стены и пол, но и мы с Тыкынкой. После такого неполноценного обеда мой питомец всё же чувствовал себя получше, и в течение часа приступов вертячки не наблюдалось вообще. Через пару часов кормление возобновлялось по той же схеме. Кашку я ему уже теперь варил лечебную, добавляя в каждую следующую порцию, в комбинации или по отдельности, пирацетам, рыбий жир, варёный яичный желток, минеральную подкормку и ростки пшеницы, которые проращивал на окне. Какая-то кашка Тыкынке не совсем нравилась, но голод, как известно, не тётка и ему приходилось её есть. А для меня введение в неё не совсем приятных для моего больного компонентов, было обосновано необходимостью лечения, и я был несказанно рад тому, что он худо-бедно, но съедал хотя бы часть лечебного средства. Любимой же его кашкой была кашка с рыбьим жиром, которая приводила птенчика в неописуемый восторг. Только я ставил чашечку с ней на место кормления, Тыкынка почуяв свой любимый запах, стремглав бросался к ней и, не рассчитав, иногда оказывался лапками в самой чашке. Мне приходилось доставать его оттуда, не обращая внимания на его отчаянные протесты, обтирать лапки и начинать кормление по заведённому новому распорядку: одна рука держит его хвост, другая, подносит к клюву порцию кашки. В литературе по голубеводству я вычитал, что вертячка, как правило, длится у птенцов около двух месяцев. Толи моё лечение помогло, толи болел Тыкынка в комфортных условиях, но её приступы прекратились у него через три недели после начала. Он снова был весел, ел кашку сам, играл с пёрышком и повсюду следовал за мной.

– Вот ничего себе! – Воскликнул Николай. – Ну ты молодец!

– Знаешь, и я так про себя тогда подумал, – заулыбался я, – слушай дальше. Прошёл второй месяц нашего тесного сожительства с моим питомцем. Я снова парил в облаках от счастья, надеясь на то, что Тыкынка стал счастливым исключением из статистики. Но моя радость оказалась преждевременной. Лапки у него так и не распрямлялись, а попытки взлететь заканчивались аварией. Взлетев вверх приблизительно на метр, он описывал крутую дугу и натыкался на препятствие. Мне стало ясно, что его левое крыло, возможно, частично парализовано, а это вряд ли позволит ему начать нормально летать. Оставалось только надеяться на лучший исход, так как растущий организм мог взять своё. Работа так и не шла мне на ум, но вспомнить о ней пришлось. Мои сотрудники всё чаще и чаще стали напоминать мне об их желании пользоваться технологиями, разработанными мной, ибо на предприятии наступала горячая рабочая пора. Хочешь, не хочешь, пришлось заняться и работой; благо, что творить можно было на компьютере, не покидая квартиры. Да и Тыкынка, будто поняв ситуацию, резко отказался от кашек и начал питаться твёрдыми кормами, поэтому у меня появилось больше свободного времени. Кашку я ему всё-таки иногда, на всякий случай, предлагал, поставив чашечку в ряду яств, первой. Он по привычке подходил к ней и, резко клюнув, будто сплёвывал, намекая, что эта самая кашка ему надоела ещё в детстве, затем решительно направлялся к следующим и с аппетитом уплетал, по порядку, неочищенное просо, круглозёрный рис и перловку высокой обдирки и очистки. Завершал трапезу Тыкынка смесью крупного речного песка, молотого ракушечника и мелких кусочков активированного угля, которая для многих птиц является одновременно и десертом и средством, улучшающим пищеварение. Плотно подкрепившись, он, опустив клюв в чашечку с водой по самые глаза, несколько секунд с наслаждением, прикрыв ясны очи, пил. По окончании второго месяца произошло знаменательное событие – превращение Тыкынки из птенца в голубёнка. В течение дня, мне часто приходилось подтирать капельки помёта, оставленные моим питомцем. Где-то в сторонке они могли и полежать с часок и подождать своей очереди, так как запаха от них не наблюдалось, но вот их присутствие на самом ходу было недопустимо, так как их можно было растоптать. Я ревностно следил за чистотой этой части пола и тут же, после производства капельки Тыкынкой, подтирал её. Его, как и всех других моих выкормышей, этот процесс почему-то раздражал. Только я прикасался тряпочкой к его произведению искусства, Тыкынка налетал на руку, ударял её грудкой, больно щипался клювом и вырывал тряпочку. При этом он истошно пищал, будто ругаясь. Вот в один из таких моментов, вместо писка раздалось воркование. Я от неожиданности раскрыл рот, а Тыкынка, испугавшись изданного им необычного звука, засмеявшись, как человек, убежал под кровать. Мой рот раскрылся от удивления ещё шире. За всю свою жизнь, при тесном и частом общении с птицами, я ни разу не слышал от них человеческого смеха. Через несколько секунд из-под кровати показалась его мордашка; он то высовывал её, то прятался, будто стесняясь. «Ну ты, братец, совсем не голубь, а чудо в перьях», – проговорил я вслух и от души рассмеялся, дивясь этой забавной и необычной ситуации. Мне пришлось несколько раз позвать своего повзрослевшего друга и начать усиленно тереть тряпочкой пол, чтобы Тыкынка, осторожно сделав первые шаги из-под кровати, решительно, с громким воркованием снова бросился в бой. Теперь у меня жил настоящий голубёнок, который ворковал и у которого окончательно выпали жёлтые детские волоски. Всё бы было хорошо, портило мне настроение только его парализованное крыло и не желающие распрямляться лапки.

– Да, интересно, – задумчиво глядя в пол, произнёс Николай, – а я ни разу не испытал счастья, услышать перехода голоса от писка в воркование. У меня птенцы обычно или гибли пища или улетали на свободу пищащими.

– Просто тебе не представилось возможности, заметить это, – предположил я, – у меня тоже не все ворковали. В возрасте птенцов некоторые пищать, пищали часто, а вот после смены голоса, молчали, как воды в рот набрали. Мне, кажется, такое поведение характерно больше для самочек.

– Да, да, возможно, возможно, – поглядев на меня, согласился он со мной. – Ну и что было дальше с Тыкынкой? Я уже предчувствую плохой исход.

– Третий и начало четвёртого месяца нашего совместного проживания ничем особым не ознаменовались, – вздохнув, продолжил я. – Мы просто жили, с каждым днём становились ещё большими друзьями. Тыкынка заметно подрос, его детский утиный клювик превратился в нормальный голубиный, с розовой восковичкой-переносицей, бока и всё тело покрылось пушком и полагающимися голубю пёрышками. В общем, мой друг из маленького чудушки превратился в молодого красивого голубка. Однако его ножки так и оставались кривенькими, а левое крыло не работало так, как нужно. «Что ж», – думал я, – «значит, не судьба ему, видимо, покинуть меня. Будем жить вместе, сколько бог даст». А то огорчение, которое мной было ранее испытано от обнаруженной неисправности крыла, уже практически полностью заместилось в этот момент нежеланием расставания с другом. Тыкинка стал теперь более самостоятельным. Он уже не следовал за мной по пятам и не пытался постоянно заигрывать, не звал меня, как раньше, спать, а гордо отправлялся на свой коврик у моей кровати тогда, когда ему это было нужно. Если раньше во время уборки Тыкынка бросался на тряпочку, а делать это по отношению к пылесосу побаивался, то теперь смело бросался на щётку пылесоса, только она начинала, порыкивая, подбирать его национальное достояние с пола. И вообще, во многих ситуациях, мой друг стал вести себя более уверенно, видимо, почувствовав себя достаточно большой птицей, да ещё и имеющей очень большого и надёжного друга-защитника. В мае совсем потеплело и запахло настоящей весной. Тыкынка уже большую часть дня стал проводить на балконе. Любимым его занятием было погреться, распластав крылья по освещённой солнцем горячей стене, или поспать на тёплом полу в тенёчке. Не забывал он и свою игрушку – пёрышко, которое мог гонять по балкону достаточно долго, подкидывая клювом вверх и набрасываясь на него, как на добычу. Меня такая его самостоятельность и отсутствие особых забот при кормлении радовали, так как пришлось вплотную заняться работой, свалившейся, как снежный ком на голову. В июне, когда уже стало совсем тепло, а на деревьях вовсю зеленели молодые листья и они утопали в цвету, Тыкынкой заинтересовались уличные голуби. Они садились в проёме приоткрытой жалюзи балконного остекления и с любопытством разглядывали моего друга. Тыкынка, в этот момент, замирал на полу и, задрав голову кверху, неподвижным взглядом зачарованно смотрел на гостей. «Знакомься, знакомься с друзьями, чего в жизни ни бывает, бог даст, полетишь вместе с ними», – смеялся я. Тыкынка на мои возгласы не реагировал и продолжал внимательно рассматривать своих будущих друзей, среди которых, возможно, были и его родственники. Однажды я работал за компьютером и изредка поглядывал в открытую балконную дверь на общение моего друга с соплеменниками. Вдруг я услышал звук, похожий на стук молотка, забивающего гвоздь. Голуби, испугавшись, вспорхнули и улетели прочь. «Опять соседи что-то ремонтируют», – подумалось мне, но меня смутило то, что частота стука была слишком большой для работы молотком. Я вышел на балкон и ужаснулся: Тыкынка бился в отчаянном припадке, стуча головой по деревянному полу балкона, на котором алели две приличные лужицы крови. Взяв на руки, я стал гладить его по спинке, приговаривая ласковые слова. Тыкынка моментально успокоился и, открыв полузакрытые глаза, спокойно посмотрел на меня, будто ничего до этого и не было. Пришлось мне снова заняться лечением своего друга. На балкон я его уже больше не выпускал, чтобы исключить общение с голубями, так как, скорее всего, оно и стало причиной нервного перенапряжения, приведшего к эпилептическому припадку. Да, в общем, Тыкынка и сам не изъявлял особого желания быть там, видимо, испугавшись случившегося. Основным местом его пребывания и кормления теперь стала спальня, а именно толстенный палас под кроватью, специально постеленный мной, чтобы исключить возможность получения новых травм, ибо припадки ещё повторялись в течение нескольких дней. Кроме лечебных средств, которые мной применялись ранее, пришлось ввести новое – массаж шейки, плечиков и позвоночника, который я производил двумя пальцами. С первого же раза эта процедура Тыкынке очень понравилась. Он замирал, закрыв глаза и задрав хвост кверху, при этом клювом опирался о поверхность стола, на котором я ему делал массаж. Если процедура задерживалась мной, по какой либо причине, больной подходил ко мне и, воркуя, показывал клювом на спинку. Несмотря на лечение, Тыкынка день ото дня стал таять, как свечка. Постепенно снизилась его двигательная активность, ухудшился аппетит, а в одно утро, к концу четвёртого месяца нашего совместного проживания, я обнаружил своего друга мёртвым. Веришь, не веришь, Коля, это для меня было горем не меньшим, чем смерть родителей, и я рыдал над бездыханным телом Тыкинки, как рыдал только по родителям. Много птиц у меня умирало, что расстраивало мою жизнь на некоторое время, по некоторым я даже устраивал поминки, приглашая на них знакомых друзей-птицеводов, но такой истерики, которая случилась со мной в этот раз, не было ни разу. И это меня не удивляет, так как именно Тыкынка вёл себя совсем не как птица. Маленьким человечком он был в моём сознании на протяжении четырёх месяцев нашей совместной жизни, им и остался в памяти, а таких птиц у меня не было никогда.

 

 

В. Мордвинкин. Аряй.

Отрывок из рассказа «Гроза».

 

– Рамилк, а Рамилк, – опёршись локтями о сено и приподнявши голову, окликнул Семён мужчину, правившего лошадью, – до дождя бы успеть, смотри, какая грязная туча на нас напирает с запада.

– Успеем, хозяин, не боись, туча ещё далеко, да и я пошибче поеду, – не поворачивая головы, спокойно ответил Рамиль.

Семён медленно опустил на душистое сено гудевшие после работы плечи, положил голову на разостланное белое полотенце, а взгляд его снова поймал небольшое синевато-беловатое облачко, спокойно плывшее по бледно-голубому небосводу. Издали, из низинки, посторонним путникам могло показаться, что и сам этот громадный воз с сеном, и старик, лежавший на сене, и мужчина, правивший лошадью, плыли по небу подобно чудному облаку, которое упрямо тянула небольшая, статная лошадка. Лошадка постоянно похрапывала, трясла головой и стегала себя хвостом по крупам, пытаясь избавиться от надоедливых мух и слепней. Рамилка, несмотря на обещание, не ускорил лошадь, шедшую шагом, а только сдвинул залихватски на затылок валёнку, будто о ней и шла речь, и продолжил напевать на понятном только ему татарском языке какую-то заунывную песню. И спокойный ответ Рамиля, и это медленно плывущее по небесному океану облачко, которым любовался Семён, несколько сняли его тревогу за сухое сено, которое настоящий хозяин не должен был позволить намочить дождю и просто обязан доставить под навес в целости и сохранности. Успокаивал его и жаворонок, регулярно взмывавший ввысь и заводивший звонкую песню, затем падавший камнем вниз после последнего аккорда своей веселящей душу мелодии. Правда, из-за довольно большого расстояния до этого поющего каскадёра и не достаточно острого глаза старика, были у него и сомнения. «Если это жаворонок, то хорошо, дождя ещё долго не будет, но если это пустельга, то плохо, перед близким дождём поёт и пасёт мышек только она. Да нет, всё-таки это жаворонок, у пустельги голосок немного пониже и не такой звонкий, а клёкающий. Так что, должно быть, не догонят нас грозные тучки, он сколько примет за это. Ну и дай-то бог!» – Подумал Семён и, изобразив на лице блаженство, закрыл глаза. Несмотря на усталость, после достаточно длительной работы, которая утомит молодого, а человека разменявшего десятый десяток лет и подавно, несмотря на ранний утренний подъём, позволявший сделать дела по холодку и долго не парится на дневной жаре, ни спать, ни даже дремать ему не хотелось. В подобных ситуациях, в часы отдыха, чем старше Семён становился, тем всё чаще и чаще возвращался мысленно в прошлое, поминал события из своей долгой, многотрудной жизни, и не только важные, но даже и многие малозначимые. Вот и сейчас, удобно расположившись на приторно пахнущем сене и закрыв глаза, он мысленно переместился в прожитые им времена и начал в который уж раз переживать их заново.

Родился Семён на Тамбовщине, на хуторе, стоявшем на приличном отшибе от всех близлежащих деревень. Всем хозяйством здесь заправлял его дед, а заправлять было чем. Громадный домище с мезонином, больше похожим на второй этаж, чем на мезонин, крытый двор, на котором располагались небольшой домишка для прислуги, несколько сараев, хлевов, амбаров и погребов – всё это досталось деду в наследство от родителей и рано умерших старших, не имевших семей, братьев. Была у него и землишка, своя и взятая в аренду у соседа помещика. Много было у деда земли, поэтому на ней работала вся дедова семья и работники. В наёмных работниках недостатка не было, ибо в близлежащих деревнях проживала в основном голь перекатная, не имевшая ни сельхозугодий, ни достаточного для жизни количества скота, которая поэтому была рада любой работе, предоставляемой помещиком и крепкими хозяевами, типа деда, прозванными в народе кулаками. Кулаком дед был настоящим, сам любил работать и требовал хорошей работы ото всех членов семьи и посторонних. В воспоминаниях Семёна, как правило, дед являлся первым. И это понятно, личностью он был совершенно неординарной: и тебе хозяин замечательный, и управляющий толковый, и отец родной большой семьи и семейный священник. «Умница ты мой», – прошептали губы Семёна, затем расплылись в улыбке. Старик вздохнул, вспомнив стройную, сухую фигуру деда с громадными плечами и ручищами, кулаками которых, как говорили люди, можно сшибить быка с ног. Но его грозный вид совсем не соответствовал характеру. На деле дед был мягким и добрым человеком, а его чудаковатое лицо с жидкой бородкой клинышком и постоянная улыбка выдавали истинную натуру даже в те моменты, когда он сердился, поэтому сложно было поверить, что его угрозы будут им исполнены. Так на самом деле и получалось практически всегда. Пошумит, пошумит дед, да и успокоится, не двинув никого по морде и не переломав никому костей. «Аряй ты наш, аряй», – расходясь после дедовых воспитательных бесед, шутили, улыбаясь, работники или члены семьи, вкладывая особый смысл в это слово. А значило слово аряй в их понимании – честный, совестливый, добрый. Никто в семье деда уже и не помнил, откуда есть, пошёл их род. Разве только, семейное предание подсказывало, что далёкие их предки пришли, как и все поволжские немцы, из Персии. Но никто уже этому практически не верил и языка предков не знал. Так и думали аряи, что наверняка именно Поволжская земля их родила, жили они здесь с самого зарождения жизни на Земле и считали все себя русскими. Так это было или не так, одному богу известно, но то, что они жили на своей, родной земле, являлось для них аксиомой. Добрым дед был не только к людям, но и животным. Не убивай зря ни человека, ни животное, ни дерево, ни цветочек – было его жизненным девизом. Очень хорошо запомнился Семёну один случай, который произошёл в пору его детства. Ехали они с дедом на телеге по селу, где в лавке нужно было пополнить запасы соли, спичек и керосина да внучика порадовать, купив ему петушков-леденцов и пряников. У одного из сараев дед резко остановил лошадь, ловко спрыгнул с телеги и почти бегом направился к трём пацанчикам, неистово хлеставшим что-то у его стены. Сёма не слышал, о чём говорил им дед, но, видимо, разговор был крутым. Один из них, взвизгнув, что-то сказал в ответ, затем зло отбросил свою вицу в сторону, за ним последовали и другие. Нехотя и постоянно оглядываясь, они удалились восвояси. Дед руками выкопал у стены амбара ямку, поднял что-то с земли, положил в неё и закопал. «От лихоманцы растут, в детстве издеваются над животными, а вырастут, за людей возьмутся, варяги проклятые!» – Сплюнув в сердцах, выругался он, подойдя к телеге. Варягами дед обычно называл и убийц, и воров, и хулиганов и всех других людей, кого он причислял к нечисти. Иных ругательств Сёма от него не слышал, возможно, дед других и не знал, но, скорее всего, не считал возможным употреблять их при внуке. «Что, деда, случилось?» – Поинтересовался Сёма. «Да варяжата крысёнка забили до смерти», – грустно ответил он, опустив глаза. «Ну и что?» – Удивился внук. – «Крысы и мыши плохие ведь существа, разносчики болезней и вредители». «Это кто тебе такое насоветовал?» – Глаза деда удивлённо округлились. «Да баба та, которая от помещика к нам за молоком приезжает», – рассмеялся Сёма. – «Погрузили они с ихним кучером бидон с молоком и уж сели на телегу. Тут откуда ни возьмись мышонок малюсенький да прямо около её ног шмырг под телегу. Взвилась эта тётка, как ужаленная: ноги вскинула выше головы и заорала, будто режут её. Кучер смеётся, дескать, ты, Фёкла, всего боишься, очко у тебя у дурищи от всякой малости играет. Вот тогда она и начала оправдываться перед ним, а крыс и мышей назвала разносчиками заразы и вредными тварями. Что ответил ей кучер, я не слышал, так как они уже выехали со двора, но что-то говорил и громко смеялся». «Воистину дурища», – усмехнулся дед. – «Это у дураков и нерях крысы и мыши вредные существа, а у умных да хозяйственных – полезные, и не зря сотворены создателем. Как и человеку, им тоже дано богом право жить на Земле. Питаются крысы и мыши жуками, личинками, червяками, которых птицы не едят, и живут в основном в полях и лесах. Так что, берегут они от вредителей и наш лесок, и наши покосы, и зерно с картошечкой на полях. Могут, правда, летом немножко погрызть картошку и поесть немного зерна, но это плата им, как и птицам, за охрану от насекомых. Совсем небольшую плату берут они за свою работу и только тогда, когда выдаётся летом неурожайный год на жучков и червячков. А зимой могут полакомиться тем, что остаётся в полях неубранным. Ну и нехай кушают, на здоровье, нам всё равно это не пригодится, а им подспорье в питании, ибо в земле только личинки насекомых зимой, да и тех мало. Есть чем в холодное время питаться, и им хорошо и наш озимый посев от них не пострадает. А к жилью грызунчики подходят, в основном, в засушливые годы, когда нет еды в полях и лесах. И тут от них польза: тараканы, сверчки и всякие другие, ползающие по дому нахлебники, берегись. Запасы же наши они не тронут, так как у хорошего хозяина припас всегда правильно лежит и закрома надёжно сроблены. Ну а остатки пищи и ещё что-то съедобное если подберут за неряхами, так гнить нечему будет, тоже польза для человека. И заразы на них никакой особой нет. Что на земле и в земле, то и на них. И люди ходят по этой же земле и ту же заразу разносят, но к ней человек не восприимчив, привык. Глупые люди, как говорится, слышали звон, да не знают где он. Один дурачок придумает что попало, пукнет, а другие вонь разнесут по белу свету. Бывает, переносят зверушки страшную заразу, но только во время эпидемий, так человек – разносчик ещё более способный. Заразней человека для людей, вряд ли, можно найти существо на матушке Земле. Люди зверушек и заражают этими страшными болезнями, привозя их из тёплых краёв, но себя не винят. Так что, не убивай зря невинное творение божье, будь человеком, а ни тварью неумной». Внук внимательно слушал наставления деда, сидя рядом на поскрипывающей, медленно катящейся телеге, и во всём соглашался с ним. Он и сам любил и крыс, и мышей, и жаб и ужей, общение с которыми доставляло ему истинное удовольствие. Вот только никак не решался Сёма рассказать деду о своём увлечении, опасаясь быть неправильно понятым. В тайне ото всех, за их амбарами он подкармливал крысят и мышат. Эти малышки привязывались к нему до такой степени, что брали корм с руки, а мышата даже позволяли себя помещать в карман курточки и были частыми гостями в Сёминой спаленке. И сейчас, в очередной раз, он чуть было ни проговорился, но, немного подумав, остановился, решив, что будет лучше, если повременит и спросит деда о другом. «Деда, а почему люди по-разному относятся к крысам и мышам? Одним не нравятся и они не хотят признавать их пользы, эти люди их всех готовы уничтожить, а другим нравятся, и они их даже подкармливают», – хитро улыбнувшись, спросил Сёма. «Ну это, внучёк, совсем просто», – ответив улыбкой на улыбку, сказал дед. – «Любой человек начинает свою жизнь в мамкином животе. Сначала он похож на червячка, потом на рыбку, затем на птичку и так далее, а когда становиться похожим на человека, то является на свет божий. По научному это называется эволюцией и тот эволюционный путь, который прошёл человек за многие и многие миллионы, а может и миллиарды лет, ребёнок до рождения проходит за девять месяцев. Родится человек с вполне нормальной человеческой внешностью, что чаще и бывает, но развитие его мозга по каким-либо причинам может остановится на стадии рыбки, птички, собачки. С ростом тела, под воздействием жизненных ситуаций и воспитания людей, мозг продолжает развиваться. Кто-то быстро навёрстывает упущения природы и уже в детском возрасте достигает умственного уровня, присущего человеку, кто-то, став постарше, а кто-то до самой смерти остаётся недоразвитым существом. Вот и живут на белом свете, вроде бы, люди по внешнему виду, а по сознанию рыбки, птички, собачки, волки, недостойные называться людьми в прямом смысле слова. Человеку же нормально развитому в умственном отношении бог дал самый развитый интеллект из всех тварей и назначил его братом старшим над братьями меньшими. А это значит, что люди, получившие такой дар, способны думать не только о себе, но и о них и не должны уподобляться братьям нашим меньшим, которые из-за своего низко развитого интеллекта – страшные эгоисты. Вот предположим, лисичка скушает зайчика, но разве она подумает о том, что если поест всех зайчиков, то сама будет голодной. Или она разве уступит кусочек этого зайчика другой лисичке, более слабой. Конечно, нет. Эгоистка, одним словом, покушала и ничего больше её не волнует. А вот человек, если он хочет быть воистину человеком, не должен уподобляться той лисичке и должен понимать, что всё в божьем мире взаимосвязано, что более сильные существа обязаны заботится о более слабых, убийство же любой живой твари – грех и не должно быть только ради хотения или нежелания постигнуть суть жизни. Так что, если человек бездумно убивает твоих любимых крысят и мышат, которых ты подкармливаешь за амбаром, то у него только вид человеческий, а мозг какого-нибудь там волка, и человеком он на самом деле не является». Сёму будто кто-то ужалил при последних дедовых словах, и он даже подпрыгнул на телеге. Дед, оказывается, знал об его увлечении, и тайна внука не являлась, на самом деле, для него тайной. Сёма мельком глянул на его лицо. Оно было спокойно и не выражало ничего. «Понятно», – улыбнувшись, ответил внук, – «а я-то, дурачок, считал, что мышат и крысят можно только любить, но, оказывается, они заслуживают и уважения и моей защиты». Губы деда расплылись в улыбке, а его свободная от вожжей рука погладила головку внука.